AY/АЯ (nemo_nostrum) wrote in psyhistorik,
AY/АЯ
nemo_nostrum
psyhistorik

Category:

Выготский. Достоевский. I. Антисемитизм художественный

Продолжаем разговор

Выготский (1916-1917): ЕВРЕИ И ЕВРЕЙСКИЙ ВОПРОС В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ Ф.М. ДОСТОЕВСКОГО

I. [Антисемитизм художественный]

[75]
Будущий историк еврейства в России, изучая характерные проявления антисемитизма, как перед загадкой, с недоумением остановится перед отношением русской литературы к евреям. Еще Пушкин определил отношение последующих писателей: «Ко мне постучался презренный еврей» («Черная шаль»). И странно, и непонятно: выдвинувшая принципы гуманности, развивающаяся под знаком человечности, русская литература так мало внесла человеческого в изобра-
[76]
жение жида. Непонятно, как мирится с гоголевской гуманностью изображение Янкеля («Тарас Бульба») и картина еврейского погрома. И это отношение Гоголя - гуманность и человечность ко всем кроме Янкеля, - символично для всех последующих писателей. И еще одно странно: доведшая реализм до его крайнего выражения и перешедшая путем гениального психологического постижения тайн души человеческой ту грань, за которой уже реальное становится символическим, русская литература так мало внесла психологического проникновения в изображение евреев, что вкрапленные в гениальнейшие творения эти образы не отвечают самым невзыскательным требованиям художественного реализма.
Начиная с «нравоописательного романа» Ф.В. Булгарина «Иван Выжигин» (1829 г.), в грубой форме рисующего преступного жида, и проходя через всю русскую литературу (за самыми незначительными исключениями), везде мы встречаем одно и то же отношение к еврею и - что всего удивительнее и замечательнее - одинаковое его изображение. Трудно поверить - об этом свидетельствуют страницы лучших произведений русской литературы, - что изображение еврея одинаково у Булгарина, Гоголя, Тургенева, Достоевского, Пушкина, Некрасова и др.
Везде и всегда - будь то гоголевский Янкель («Тарас Бульба») или тургеневский Гиршель Тропман (рассказ «Жид»), или Исай Фомич Бумштейн Достоевского («Записки из Мертвого дома»), или вообще, по выражению А. Горнфельда, «эпизодический жид», не имеющий прямого отношения к повествованию и лишь мимоходом задетый, встречающийся так часто и у Гоголя, и у Тургенева, и у Достоевского, - везде и всегда жид есть со стороны авторского отношения к нему - «презренный еврей», а со стороны объективного изображения - олицетворение человеческих пороков вообще и специфически национальных в частности.
Если привести выдержки с характеристиками жида из Тургенева, Гоголя и Достоевского, то с трудом можно будет узнать, кому из этих писателей какой отрывок принадлежит: так мало внес каждый из них своего, индивидуального в изображение жида.
Типы евреев в русской литературе долгое время создавались по шаблону. А шаблон этот создался в умах русского населения всех слоев и из жизни был перенесен в литературу, где и явился естест-
[77]
венным отголоском традиционного представления о неведомом мире еврейства и бытового отношения к жиду.
Конечно, этот тяжкий грех русской литературы (не перед еврейством, разумеется, а перед художественной правдой!) не присущ исключительно ей. Если вы захотите проследить происхождение этого шаблона, он приведет вас к истокам западно-европейской литературы. Средние века, определившие бытовое отношение к еврею и заразившие антисемитизмом глубь веков, создали и перенесли в литературу этот шаблон, который до наших дней еще сохранился почти в неизменном виде.
В средние века, свидетельствует Леруа-Болье*, «еврею приходилось переносить немало оскорблений. Почти всюду он на Масленице должен был разыгрывать роль шута для забавы уличной черни. Еврей забавлял толпу; он служил для нее посмешищем. В лучшем случае он возбуждал только смех». Вот почему и в литературе «он действительно превратился в своего рода Арлекина, всегда исполняющего одну и ту же роль». Вот почему «поэты и беллетристы изображали нам только стереотипного еврея, пресмыкающегося, плутоватого, хищного». Вот откуда это старое, но долго, прочно державшееся правило драматургов: «Общепризнанно, - говорит Александр Дюма, - что еврей на сцене всегда должен быть смешон» («Lettre a М. Cuvillier-Fleury»).
Характерно отметить в подтверждение выставленного мною раньше положения - в изображении еврея литература грешна не перед еврейством, а перед художественной правдой, - что наряду с этим шаблоном порочного и смешного жида в литературе существовал (да и сейчас еще не умер) шаблон, по которому создавались долгое время типы евреек.
«Если еврей, - говорит Леруа-Болье, - должен внушать отвращение, то наоборот, еврейка снабжается всевозможной обольстительностью. Все еврейки привлекательны - так уж установлено традицией». Эта законная героиня баллад сохранилась, к сожалению, не в одной оперетте, а незаконно (художественно-незаконно) была воскрешена и в драме, и в романе, и в повести, и в рассказе.
Все нижеприведенные цитаты взяты мною из книги Леруа-Болье «Евреи и антисемитизм».
[78]
«Наши рыцарские чувства, - говорит дальше Леруа-Болье, -или арийская слабость всегда легко поддавались обаянию их бархатных глаз с длинными ресницами. По отношению к ним, кажется, антисемитов не существует», - остроумно заканчивает Леруа-Болье.
И, тем не менее, прибавлю я, эти балладные (ныне опереточные) образы так же (если не больше!) художественно незаконны и так же не отвечают самым невзыскательным требованиям художественного реализма, как и образы жида.
Русская литература тоже знает этот образ «жидовки молодой», которую вы встретите не только в Лермонтовской «Балладе», но и в романе, и в драме, и в повести. Авторское отношение к ней определил тот же Пушкин. Это не презренная жидовка!
А завтра к вере Моисея За поцелуй твой, не робея, Готов, еврейка, приступить, говорит он.
И, тем не менее, несмотря на такое авторское благорасположение к еврейке и ее поцелую, и «обаянию ее бархатных глаз с длинными ресницами», этот образ так же художественно незаконен, как и образ еврея, внушающий только презрение.
Дело, следовательно, не в авторском отношении (и это характерно, замечу в скобках, но это дело второе - и об этом ниже!) - а дело в художественной незаконности, шаблонности, стереотипности того и другого образа.
И вот, если с одной стороны таково обычное отношение к еврею и таково его шаблонное, стереотипное, всегда одинаковое изображение, - то, как характерно, с другой стороны, как глубоко знаменательно, что русская литература не дала... нет, что мировая литература дала только одного Шейлока!
Тайна еврейского духа, еврейской психологии была и до сих пор остается неразрешимой загадкой, которую тщетно пытались (да и пытались ли?) разгадать тайновидцы человеческой души.
Еврейское лицо, отмеченное тревожной скорбью и непонятной печалью, затаенной далеко-далеко в еврейских глазах, не запечатлено на художественном портрете, но характерный еврейский нос с горбинкой и странное для чужого слуха произношение зарисованы в тысячах карикатур.
[79]
В деле изображения художественных типов евреев Достоевский не ушел дальше других писателей. В его произведениях вы не найдете ни одного художественного образа еврея. «Ни одного цельного еврейского образа у Достоевского нет» - констатирует В. Жаботин-ский («Русская ласка»). Это все - шаржи, как и евреи - герои Гоголя, которые, по выражению А. Горнфельда, представляют собой «не реальное изображение, а карикатуры, появляющиеся по преимуществу за тем, чтобы насмешить читателя».
"В изображение своего товарища по каторге Исая Фомича Бум-штейна («Записки из Мертвого дома», 1861) Достоевский не вложил ничего кроме бесконечного презрения", - говорит А. Горнфельд.
«Презренный еврей» - вечный припев смешной песни о жиде.
Александр Петрович Горянчиков, от имени которого ведется рассказ, так описывает Исая Фомича: «Это был человек уже не молодой, лет около пятидесяти, маленький ростом и слабосильный, хитренький и в то же время решительно глупый. Он был дерзок и заносчив и в то же время ужасно труслив. Пришел он по обвинению в убийстве. У него был припрятан рецепт, доставленный ему от доктора его жидками тотчас после эшафота. По этому рецепту можно было получить такую мазь, от которой недели в две могли сойти его клейма. Употребить эту мазь в остроге он не смел и выжидал своего двенадцатилетнего срока каторги, после которой, выйдя на поселение, непременно намеревался воспользоваться рецептом. «Не то нельзя будет зениться», сказал он мне однажды, «а я непременно хочу зениться»... Он всегда был в превосходнейшем расположении духа. В каторге жить ему было легко; он был по ремеслу ювелир, был завален работой из города, в котором не было ювелира, и таким образом избавился от тяжелых работ. Разумеется, он в то же время был ростовщик и снабжал под проценты и залоги всю каторгу деньгами». (Глава IV. «Первые впечатления»).
О, конечно] О, разумеется! Само собой разумеется! Ведь иначе он не был бы евреем! Ведь еврей и ростовщик это синонимы! Ведь этого требует шаблон!
Это только - «первое впечатление». Как видите, смешон (это «зениться»!) и ростовщик. Вместе это делает из него еврея.
Неудивительно поэтому, что Исая Фомича любили поляки: «может быть, единственно потому, что он их забавлял. Нашего жидка, впрочем, любили даже и другие арестанты, хотя реши-
[80]
тельно все без исключения смеялись над ним. Он был у нас один, и я даже теперь не могу вспомнить о нем без смеху. Каждый раз, когда я глядел на него, мне всегда приходил на память Гоголев жидок Янкель, из «Тараса Бульбы», который, раздевшись, чтобы отправиться на ночь со своей жидовкой в какой-то шкаф, тотчас же стал ужасно похож на цыпленка. Исай Фомич, наш жидок, был как две капли воды, похож на общипанного цыпленка» (Глава ГУ).
Это символично, что Исай Фомич напоминал автору «Записок» Янкеля: он, в самом деле, «как две капли воды» похож на «Гоголева жидка», и нам напоминает свой прототип. Это сходство говорит, конечно, не в пользу художественного образа Достоевского, так как оно слишком просто объясняется: Исай Фомич создан по шаблону «Гоголева жидка», или вернее, оба они созданы по одному, старейшему их обоих шаблону. И для одной и той же цели оба они появляются: они «забавляют», о них нельзя «вспоминать без смеху».
Не надо, однако, думать, что при более тщательном описании Достоевский пошел дальше «Первых впечатлений». Исай Фомич появляется только там, где надо рассмешить читателя. Вот как рассказывается «пресмешная история» прибытия его:
«Он уморительнейшим образом прибыл на каторгу... Арестанты ждали его с нетерпением и тотчас же обступили, как он вошел в ворота... Кругом раздавался смех и острожные шуточки, имевшие в виду еврейское его происхождение» (Глава IX).
Сейчас же по прибытии Исай Фомич занялся, разумеется, раздачей денег под заклад.
«Он не нуждался, жил даже богато ... и давал под заклад на проценты всей каторге... В нем была самая комическая смесь наивности, глупости, хитрости, дерзости, простодушия, робости, хвастливости и нахальства... Исай Фомич, очевидно, служил всем для развлечения и всегдашней потехи» (Глава IX).
Для этого же, очевидно, служит Исай Фомич и автору.
«Господи, что за уморительный и смешной был этот человек!» -восклицает он.
Следует отметить, чтобы подчеркнуть, каким диссонансом звучит рассказ об Исае Фомиче в книге, проникнутой духом высокой
Курсив здесь и далее Достоевского (Л. В.)
[81]
гуманности и идеей святости человеческой личности, забаву арестанта Лучки:
«Лучка, знавший на своем веку много жидков, часто дразнил его и вовсе не из злобы, а так, для забавы, точно так же, как забавляются с собачкой, попугаем, учеными зверьками и проч.» (Глава ГХ).
Вот выдержки из диалога Лучки с жидом:
«- Эй, жид, приколочу! - Парх проклятый! - Жид пархатый!» и т.д., и т.д. (Глава ГХ).
Достоевский подчеркивает много раз, что это «вовсе не из злобы, а так для забавы», и что Исай Фомич «нисколько не обижался».
Позволю себе сопоставить эту забаву («не из злобы»!) с другой забавой, забавой поручика Смекалова, о которой рассказывается в той же книге (Ч.П, гл.П.).
Смекалов наказывал больно, но с шутками, смехом и тоже не из злобы, а так для забавы, чтобы посмеяться. «Одно слово, душа человек! Забавник!» Его шуткам «ухмыляется секущий, чуть не ухмыляется даже секомый».
И, однако, какая разница в отношении автора к двум забавам. Сколько скрытой боли, питающей благородный гнев, боли за поруганную душу человеческую чувствуется в словах о забаве Смекалова.
К забаве же Лучки «с собачкой, попугаем» присматривается автор с улыбкой, а ведь это ужасная по цинизму надругательства над человеческой душой сцена, хоть и «пресмешная история».
Гуманность и человечность жестоко мстят за попранные права свои: эти слова о «собачке, попугае, ученом зверьке» кладут тень на все яркие сцены, написанные болью за человеческую личность.
Глубоко знаменательны слова изуродованного, карикатурного гоголевского Янкеля (единственные живые слова его): «Думают, уж и не человек коли жид».
Этот задавленный писк карикатуры, - разве он не говорит о том, что человечность и гуманность жестоко мстят за попранные права свои, когда как «с собачкой, попугаем, с ученым зверьком» обращаются с человеком? Ведь это самое сильное обвинение, которое только мог бросить карикатурный Янкель своему мучителю - Гоголю.
Подобно этому, в произведениях Достоевского мы находим яркий пример того, как мстит за себя художественная правда.
* Подчеркнуто здесь и далее мной (Л. В.)
[82]
«Накануне каждой субботы, в пятницу вечером, в нашу казарму нарочно ходили из других казарм посмотреть, как Исай Фомич будет справлять свой шабаш... Он с педантскою и выделанною важностью накрывал в уголку свой крошечный столик, развертывал книгу, зажигал две свечки и, бормоча какие-то сокровенные слова, начинал облачаться в свою ризу (рижу, как он выговаривал)... На обе руки он навязывал наручники, а на голове, на самом лбу, прикреплял перевязкой какой-то деревянный ящичек, так что, казалось, из лба Исая Фомича выходил какой-то смешной рог» (Гл. IX).
Русский читатель будет после этого описания очень поражен, если узнает, что евреи никогда по вечерам и никогда по субботам не надевают филактерии («тефиллин»), так что Исай Фомич вдвойне не мог вечером, да еще в пятницу, накануне субботы, когда по еврейским верованиям уже наступает суббота, навязывать «наручники и ящичек».
Далее, «тефиллин» навязывается не на обе руки, как то делал герой Достоевского, а только лишь на одну левую; да и на ту навязывается не «наручник», а точно такой же «ящичек», как и на голову.
Это нелепое, немыслимое в действительности (у евреев не существует даже «тефиллин» для обеих рук и головы!) описание молитвы Исая Фомича очень знаменательно. Оно характеризует художественную правдивость образа Достоевского. О, теперь вы можете не верить в описание молитвы, в то, что, молясь, «вдруг среди самых сильных рыданий, он начинает хохотать».
Немезида искусства не прощает изображения неведомого: вы не верите в еврея Достоевского - он выдуман. Надо отметить, что пламенный интерес Исая Фомича к спектаклю А. Горнфельд считает «единственной некарикатурной черточкой» в нем.
Также «неслучайно», по мнению А. Горнфельда, эстетические элементы оттеняет Достоевский в образе другого еврея, изображенного им в романе «Бесы» (1871г.).
Мелкий провинциальный почтамтский чиновник Лямшин - талантливый музыкант и рассказчик. Однако сходство так и ограничивается «эстетическими элементами».
В то время как Исай Фомич нелепой карикатурой вышел в художественном альбоме портретов и сцен, на общем фоне шаржей и карикатур еврей Лямшин не выделяется, и его еврейское происхождение можно было бы считать совсем случайным (это тип ассими-
[83]
лированного еврея, говорящего вполне правильно по-русски и не имеющего ничего общего с еврейством, никакого отношения к нему), если бы не некоторые специфически национальные черты характера, которые должны же по шаблону быть у каждого еврея.
Мелкий почтамтский чиновник «жидок Лямшин», один из «бесов», участник революционного убийства, конечно, вместе с тем и ростовщик.
Об этом упомянуто вскользь; это не имеет никакого отношения к действию романа; это его ростовщичество случайно, оно не связано с интригой романа, не вызвано ходом развития его характера.
В остальном Лямшин - равный среди равных, безличный среди безличных, бес среди бесов, карикатура среди других злых карикатур.
Лямшин - жалкий трус, подлиза. Молва приписывает ему участие в возмутительном кощунстве над иконой Богоматери. Лямшин участвует в революционном убийстве Шатова. Но «он не вынес». После отвратительного припадка физиологического страха и подлой трусости он донес на всех и просил, «чтобы непременно его помнили и все это поставили на вид, до какой степени он откровенно и благонравно разъясняет дело».
На художественном портрете вы всегда узнаете еврея. Карикатуре же можно придать только «горбатый еврейский нос». Таким «горбатым носом» - внешним признаком, по которому вы узнаете в карикатурном Лямшине еврея, является сопутствующее ему приложение: «жидок». Отбросьте это слово. - и вы никогда не узнаете в нем еврея. В его еврействе нет внутренней необходимости, оно лишено реального основания, оно ни внутренне, ни внешне совершенно неоправдано, оно совершенно произвольно. Его еврейство -внешняя особенность карикатуры (да и то не подчеркнутая резкой линией у Достоевского), ее «горбатый нос», - «жидок», а уж раз жидок, - стало быть, ростовщик.
Как-то Достоевский так говорит о нем: «у мерзавца действительно был талант».
Вот таким «мерзавцем» является везде приложение «жидок»: бранное слово, ругательная кличка, показывающая всю глубину презрения автора к изображенному лицу, но ничуть не указывающая на его принадлежность к еврейскому народу, на его еврейство.
«В эту пору Достоевский не видел в еврее ничего, кроме объекта презрения», - говорит А.Горнфельд.
[84]
В «Дневнике Писателя» мы находим на этот счет драгоценное указание: «Слово жид, сколько помню, - признается Достоевский, -я упоминал всегда для обозначения известной идеи» (Март 1877 года, Гл.П).
И если слова «жидовщина, жидовское царство и проч.» Достоевский упоминал для обозначения идеи с вполне определенным содержанием, то слово «жид» исключительно для обозначения всей низости героя и своего к нему отношения.
И вот, если раскрыть смысл этого сочетания «жидок Лямшин», то станет совершенно понятным то, на первый взгляд, странное обстоятельство, что в Лямшине нет даже внешних карикатурных черт еврея; и, если отбросить, повторяю, это слово, то вы не узнаете в нем еврея, в то время как не говорю уж, что Шейлока вы тотчас узнаете и без эпитета «еврей», но даже Исая Фомича и Янкеля вы узнаете без соответствующих пояснений: в них есть внешние карикатурные черты еврея. Лямшин же, и как карикатура, не еврей.
Это определение «жидок», заменяемое иногда словом «мерзавец», характерно для изображения евреев Достоевским. С ним связан «эпизодический жид», встречающийся во многих произведениях его. Характер этого «эпизодического жида» таков же, каков и в предыдущей литературе, например у Тургенева. «Жид» этот не имеет прямого отношения к повествованию, о нем упоминается вскользь и именно в том смысле, о котором я говорил выше. Он не принимает никакого участия в развитии действия; он появляется и мгновенно исчезает; он мелькает как метеор; он обычно описывается в числе обстановки. К нему с тем же успехом (и почти не нарушая смысла) может быть приложен эпитет «полячек», который тоже в виде эпизодического полячка встречается у Достоевского, например, в «Преступлении и наказании».
По Достоевскому, «полячек» - это обязательно нечто подлое, льстивое, трусливое, вместе с тем спесивое и наглое», - говорит В. Жаботинский («Русская ласка»).
Как видите, это очень близко подходит к характеру Лямшина, это блестящее раскрытие смысла слова «полячек», и если бы в него не входило слово «спесивое», оно бы покрывало понятие «жидок», которое тоже есть «обязательно нечто подлое, льстивое, трусливое, вместе с тем и наглое». Нельзя дать лучшего определения, более исчерпывающей характеристики Лямшина. Итак, вместо «жидок Лям-
[85]
шин» - «полячек Лямшин». А «эпизодические жидки» и «полячки» совершенно покрывают друг друга.
Эпизодический жид встречается почти во всех романах Достоевского: в «Преступлении и наказании», в «Братьях Карамазовых», «Идиоте», «Подростке» и во многих рассказах, и везде, разумеется, в соответствующей окраске, что должно быть совершенно понятно, после того, как я раскрыл тайну слова «жид».
Приведу несколько примеров этого «эпизодического жида».
В «Преступлении и наказании» (ч. VI, гл. VI) описываются странствия Свидригайлова «по разным трактирам и клоакам». Он связался с двумя писаришками, которые увлекли его в какой-то увеселительный сад. В саду писаришки поссорились. «Вернее всего было то, - говорит Достоевский, - что один из них что-то украл и даже успел тут же продать какому-то подвернувшемуся жиду: но, продав, не захотел поделиться со своими товарищами. Оказалось, наконец, что проданный предмет была чайная ложка».
Или в романе «Подросток» читаем: «Подле меня, слева, помещался все время один гниленький франтик, я думаю из жидков» (ч. П, гл. VI).
Или там же при описании аукциона читаем: «... были и купцы, и жиды, зарившиеся на золотые вещи» (ч. I, гл. III).
И т.д., и т. д... Жид, жида, жиду...
Я привел случайные отрывки из двух романов, при желании я мог бы продолжить эти выдержки. Во всяком случае, уже из вышеприведенных отрывков ясно обрисовывается характер эпизодического жида и смысл слова «жид».
Человек, покупающий краденую чайную ложку; «гниленький франтик» - картежный шулер; человек, зарящийся на золотые вещи, -все это, по терминологии Достоевского, обозначается словом «жид». Не забывайте, что слово это он употребляет для обозначения известной идеи!
В заключение, для контраста со всем сказанным выше, но не для опровержения его, я приведу сцену из «Преступления и наказания», единственную художественную сцену, участником которой является еврей. Это единственный живой «эпизодический жид», в которого вы верите. Эта отмеченная искрой подлинной художественности сцена, конечно, нисколько не опровергает всего того, о чем
[86]
выше говорил. Наоборот, она еще больше оттеняет претенциозность и нехудожественность вышеприведенных сцен .
Критик, говорящий о произведениях художественной литературы и выбравший критерием для своей оценки исключительно эстетическую их законность, поставлен бывает порой в очень затруднительное положение. Ни доказательств, ни подтверждений своим суждениям он привести не может. Доказать, что данная картина нехудожественна, а другая, наоборот, очень ценна в эстетическом отношении, нельзя. Не сумел, конечно, и я доказать, что образы евреев у Достоевского нехудожественны.
Tags: Выготский Л.С./Vygotsky L.S., архив/archive, кровавая гэбня/репрессированная наука, национальный вопрос/ethnopsy, психология и искусство/psychology & art, текст/text
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments